Уверяю вас, сударь, что это светопреставление. Никогда еще среди школяров не наблюдалось такой распущенности, и все это наделали проклятые изобретения: пушки, кулеврины, бомбарды, а главное книгопечатание, эта новая германская чума. Нет уж более рукописных сочинений и книг. Печать убивает книжную торговлю. Наступают последние времена.
Виктор Гюго. Собор Парижской Богоматери
По вполне очевидным причинам на постсоветском пространстве усиливается интерес к национализму. Наверное, эта фраза прозвучала несколько необычно. Казалось бы, последние годы, особенно на Украине, сказано и, написано, как в пользу, так и против национализма столько, что читатель, зритель и слушатель выработал стойкое неприятие как к авторам-националистам, так и к... кому? Вот этот вопрос меня и интересует больше всего. Антинационалистам? Интернационалистам? Звучит это очень натянуто, по той причине, что быть только против -- весьма односторонне, а интернационализм ассоциируется как с выполнением военных приказов за рубежом, так и с просто идеалистическими воззрениями очень хороших (безо всякой иронии) людей.
Здесь есть смысл употребить местоимение «мы», поскольку людей, осуждающих национализм -- много, они пишут правильные и умные вещи о национализме, но повторение -- не всегда мать учения. Мы -- это некое сообщество граждан Украины разных национальностей и вероисповеданий (а также без оных), которое не приемлет украинского национализма. И здесь же возникает вопрос -- а приемлем ли мы другой национализм, например, русский? И вот это сообщество уже начинает ветвиться... Лично о своём мнении по этому вопросу я сообщу позже. А пока вернёмся к национализму как таковому.
Прежде всего, стоит согласиться с утверждением: национализм был исторически неизбежен. Это легко понять. Не зря Серен Обю Кьеркегор говорил, что дьявол прячется в печатной краске. И, с точки зрения святого престола в Ватикане, этот протестантский философ 19-го века был прав -- как только Библия стала массово доступна, авторитет римской церкви был поколеблен. Массово доступная, она, тем не менее, была непонятной массам на латинском языке. Соответственно, её стали переводить. На что? На «варварские языки» -- ведь одним из первых значений natio в Риме было и такое «иностранцы, варвары» как что-то противоположное, враждебное civitas. В филиппике против Марка Антония Цицерон пишет: «Omnes nationes servitutem ferre possunt: nostra civitas non potest.» – «Все племена (варвары) способны быть рабами, и только наше сообщество (римские граждане) нет». Еще более прям был Св. Жером (Евсебий Софроний Иероним), чтимый и западной, и восточной церковью – в своем переводе Нового Завета на латинский язык, он использует это слово для обозначения «нехристиан», «чужих»...
Знаете, здесь можно было бы поставить остроумную точку, выдав определение -- «национализм -- это варваризм, или, скорее, варварофильство». Тем не менее, понятно, что такое остроумие было бы уместным за столом в каком-нибудь польском замке 17-го века, в компании перепившихся полуобразованных шляхтичей, привыкших топтать «быдло».
В ногу с прогрессом
Национализм в западнохристианской цивилизации является сводным братом буржуазной демократии -- в «детстве» расщепить их было бы крайне трудно. Логическая последовательность здесь следующая. Слово Бога написано на языке римлян. Для того, чтобы понять слово Бога необходимо выучить этот язык (то есть иметь свободное время от труда, в первую очередь -- тяжёлого крестьянского). Чем меньше человек таким трудом занимался, тем больше времени имел для учёбы, а ведь тогда религия была основой всех вещей, мироощущения человека, и никто не назвал бы изучение латинского для постижения старозаветных и евангельских текстов пустой тратой времени. И вот дети бывших крестьян (главным образом), ставших горожанами в первом поколении, отправились в монастырские школы. Конечно, не только бывших крестьян -- это и дети мелких дворян, и военных. Но главное в другом: родители, естественно, были неграмотны, а дети -- уже грамотой овладели.
И поскольку с лицемерием придворной и церковной аристократии эти люди были незнакомы, и не полагали такую «ловкость» ценностью, то контраст между словом Божьим и образом жизни высшего сословия их, конечно, шокировал. А поскольку пять веков назад люди всё-таки не были такими циничными, как сегодня, им хотелось исправить эту ситуацию, рассказать о ней массам, принудить высшие сословия к благочестию. Кроме того, нарастающий капиталистический уклад требовал всё большего количества образованных людей. Эти две потребности сошлись в точке необходимости перевода Библии на национальные языки - тем более, что как и римляне учили (развивали?) свой язык, отталкиваясь от греческого, так и в созидании систем национального образования центральной была роль переводов Библии с латинского. Итак, теперь всё больше людей могло судить о светской и церковной власти с точки зрения её соответствия поведению, предписанному главным религиозным текстом, уравнивающим всех людей перед Богом.
С одной стороны, сработала «бомба» заложенная в Писании -- универсализм, с другой -- начала трескаться средневековая Римская империя, империя Римской церкви. Оформивший раскол этой империи Мартин Лютер, между прочим, мог стать крупным римским церковным чиновником, но по случайности не стал – папа Адриан VI (в миру Адриан Флоренсзоон Буйенс), придерживавшийся идентичных взглядов на ситуацию в церкви, скоропостижно скончался. Власти над королями каноник Лютер не получил. Зато он, безо всякого, кстати, желания, получил власть над огромной частью народа, подчинённого этим королям. Библия на национальном языке -- символ Реформации. Кстати, «реформа» - когда-то означала возвращение чего-либо в «старое, доброе, идеальное» состояние. Германские князья увидели в реформации свою выгоду -- ослабление римского диктата. О своих расхождениях с Римом вспомнили в Богемии. Основания для своего развода с Римом получил и английский король, отделивший английскую церковь уже при бездарном папе Клименте VII. Многолетняя война с «еретиками» в Нидерландах подточила силы могущественной Испании, а впоследствии война с «еретиками» обескровила и ее восточную сестру – Польшу, эти две шпоры Контрреформации.
Доступность Евангелия массам на языках этих масс создала основу для буржуазно-демократических революций в Голландии и Англии, и одновременно -- для развития во Франции бюрократизированной просвещённой монархии, опиравшейся на взращённый при помощи, можно сказать, переводчиков, образованный класс чиновников.
Национальное государство -- это вовсе не государство «титульного» этноса, как часто ошибочно его понимают у нас и националисты, и их противники. Это просто массовое государство, где власть легитимна либо через правление от имени народа, либо через свою «народность», выраженную путём ограничения или ликвидации беспредела крупных и мелких магнатов и глубокое проникновение в толщу населения бюрократической иерархии. Поддержка массами и первой, и второй модели национального государства зависит от того, насколько и в первом, и во втором случае власть следует тем законам, которые устанавливает.
Американская и французская революции -- это завершающий этап борьбы нации против аристократии. Неравенство в правах нации колоний и нации метрополии (уже век как демократии!) привело к отделению части Северной Америки от Англии. Неравенство в правах сословий, как будто (да почему как будто?) представлявших собой две разные нации во Франции привело к революции. Ведь -- если я умею читать, то могу прочитать и понять закон, и увидеть, что он попирается, либо изначально несправедлив для большинства. Опять мы встречаемся с «большинством» (раньше это было неграмотное большинство, а сейчас -- обманутое, перед Богом-то все равны), но теперь ещё и со «справедливостью». «Спаведливость» для всех разработали авторы эпохи Просвещения -- в основном, французы, англичане и итальянцы. Многие из них ещё писали по-латински, но уже не все и не всё.
В XVIII в. появилась пресса. Процессы в политике, хозяйствовании и науке становились доступнее для масс, о них можно было прочитать. Естественно, наиболее активные представители масс требовали равенства и образования. Буржуазный образ жизни и предоставил время и возможность учиться уже гораздо большему количеству людей, чем в феодально-крестьянских государствах. Параллельно идёт колониальная экспансия Европы, появляются новые виды деятельности. Всё чаще в конфликтах за заморские земли сталкиваются уже не королевские дома (кланы), а люди -- (нации). Последний кирпич в здание национализма поставили республиканские армии -- призывная армия может быть только «национальной», ведь иностранные граждане (!) в ней быть не могут, а приказания должны отдаваться на одном языке, а не на диалекте (пусть даже очень распространённом)...
Нация желает. Нация требует. Нация осуждает. Это фразы из лексикона создателей американского и переучредителей французского государства. Итак, нация -- это основа легитимной власти, большинство, которое «по определению» право, которое оценивает легитимность власти исходя из того, что умеет читать, и из прессы знает о законах, и как относительно них ведут себя чиновники. Так это выглядело (и во многом до сих пор выглядит) в Англии, США и Франции.
Инструментом, с помощью которого осуществлялось строительство национального государства (не единственным, но неотъемлемым!) был национальный языковой стандарт, развившийся из переводов Евангелия и классических текстов, и на основе диалекта, на котором общался монархический клан, который сумел долго удержаться у власти и наращивал свои владения... И вот в ХІХ веке происходит ужасная, хотя, скорее всего, неизбежная вещь.
Немецкая линза
В раздробленной Германии, а также на западно- (и отчасти южно-) славянских территориях, веками онемечиваемых (ну, так уж получилось -- не будем мазохистски копаться в паутине династических браков и межконфессиональных схваток) образованное сословие берёт вот этот один фактор, языковой -- и ставит его во главу угла романтической концепции о народе. Нет, тогда это действие не считалось «ужасным». Одним, наиболее прозорливым, казалось, что от перемены мест слагаемых... но, оказалось, что политическая наука -- это искусство, и искусство возможного. Другие оскорбились бы, если бы мы им сказали: да зачем вы трогаете эти периферийные, забитые языки? Богемец -- это немец, моравец -- это немец, силезец -- это немец, ну, а галичанин -- это поляк. Авторы проекта единой Германии с нами бы не согласились. А народникам-славянам нужен был способ, с помощью которого они могли бы восстановить независимость славян от германцев, не слишком привлекая к себе око государево, да и «разидентифицировать» славян и немцев.
Как видим, между центрально-европейским (немецким) и восточно-европейским (славянским) романтическим национализмом уже пролегла траншея. Немцы стремились с помощью унификации и обогащения языка сделать то (с существенным запозданием), что раньше удалось в Западной Европе -- объединиться в национальное государство, но в силу исторических обстоятельств (можно их разобрать, но это и впрямь слишком глубоко и уведёт нас от темы) снизу, а не сверху. И в конце-концов эта идея нашла благодарных слушателей в Пруссии. И Германия была все-таки объединена сверху, но это было бы невозможно без сильного общественного движения в пользу такого исторического выбора.
Славяне же стремились отделиться от Габсбургской империи -- и видели, кстати, перед собой пример венгров, обособленно стоявших в империи благодаря не только формуле «... и венгерский король» (чешским королём австрийский император тоже был -- а толку?), но и благодаря радикально отличному своему и от немецкого, и от славянских, языку. Нечто объединительное в восточноевропейском проекте тоже было – панславизм (кстати, сам термин введен чехом Яном Геркелем в 1826 г.). Но, увы -- армия императора Николая в это судьбоносное время встала на сторону немцев, а не славян, защищая принцип монаршей солидарности. Не будем винить в этом императора Николая для того, чтобы провести русскую границу в 1848 году по Лабе нужно было быть человеком с более широким кругозором*.
____________________________
* Глубоко искренний в своих убеждениях, часто героический и великий в своей преданности тому делу, в котором он видел миссию, возложенную на него провидением, можно сказать, что Николай I был донкихотом самодержавия, донкихотом страшным и зловредным, потому что обладал всемогуществом, позволившим ему подчинять всё своей фанатической и устарелой теории и попирать ногами самые законные стремления и права своего века. Вот почему этот человек, соединявший с душою великодушной и рыцарской характер редкого благородства и честности, сердце горячее и нежное и ум возвышенный и просвещённый, хотя и лишённый широты, вот почему этот человек мог быть для России в течение своего 30-летнего царствования тираном и деспотом, систематически душившим в управляемой им стране всякое проявление инициативы и жизни. (А.Ф.Тютчева «При дворе двух императоров»).
Так или иначе, проинтерпретированный через призму немецкого романтизма, национализм в Восточной Европе разветвился следующим образом. В Чехии мы и в самом деле говорим о национальном возрождении -- когда-то Чехия и впрямь была весомым европейским государством, Прага во все времена была крупным европейским центром, и если в силезцах можно сомневаться, то богемцы и моравцы всё-таки были и оставались славянами. Чешский национализм и сохранил в себе наиболее сильный демократический элемент.
На Балканах речь шла о борьбе против иноконфессионального, инокультурного и иноязычного угнетения со стороны отсталой Оттоманской империи (и отчасти -- Габсбургов, хотя Сербию всё же стоит рассматривать как отдельный случай, несколько похожий на польский, о котором речь ниже). Роль России в освобождении Балкан от Порты трудно переоценить, и если речь может идти о панславизме, как о славянском национализме, о форме национализма без буржуазного элемента, то, наверное, вот он и есть. Здесь важно отличие.
В другом прекрасном романе Гюго говорит устами Робеспьера «Вандейцы и англичане -- это уже Бретань плюс Британия. Финистерские дикари говорят на одном языке с корнуэльским сбродом». Но англичанам, в средние века и правда владевшим огромными частями Западной и Юго-Западной Франции, англичанам, в чьих жилах и впрямь течёт кровь и нормандцев, и кельтов, никогда и в голову не пришло бы мысль оказывать помощь сражающейся Вандее на этом основании. Что же касается общей религии, то англо-голландский союз был гораздо прочнее тех отношений, которые существовали между Лондоном и Ла-Рошелью, при том, что английские схизматики и французские протестанты тоже находились в одной лодке по отношению к Риму. Я думаю, что принципиальное отличие между двумя европейскими полюсами -- Англией и Россией -- всегда состояло в разном понимании интересов.
Не стремясь идеализировать Россию (крестовый поход на юг, конечно же, имел своей целью в том числе и разблокировать для себя Проливы), всё же весьма очевидно -- не раз русские совершали деяния, не нёсшие им никакой прямой выгоды. Эти действия совершались ими с целью соответствовать некой правде, которая важнее выгоды и установленного на её основе права. Отсюда -- и далёкий от прагматики панславизм. Русская государственная история несёт в себе и элементы национального государства. Вспомним о царе во главе опричнины. О купцах, священниках и выживших в смуте дворян, изгоняющих польских интервентов (весьма улавливаемая аналогия с противостояниями в Нидерландах, если отбросить культурные стереотипы) и избирающих царя. Наконец, царь во главе доверенной части реформированного им сословия -- руководит проектом полномасштабного «возвращения в Европу», полузабывшей о существовании России после драмы Ливонской войны. Финиш возвращения в Европу -- разгром Наполеона и капитуляция в 2 часа утра 31 марта 1814 года Парижа (вот казалось бы -- выгнали французов из России и за стол переговоров, ан нет).
«Национализм» -- и «Россия» при всех существующих аналогиях процессов государственного строительства, как сверху, так и снизу, в Европе и России -- не вяжутся между собой как понятия. Даже нынешняя Россия -- не национальное государство (хотя и обладает признаками демократии, имеет место и определённый политический плюрализм), а империя (в своих внешнеполитических и идеологических проявлениях - все ещё, и лишь -- полуспящая).
Польский национализм -- как бы с обратным знаком. Польша строила такую же территориальную империю, как и Россия. Но аристократическая республика -- явно не самый эффективный инструмент для работы с большим разнородным пространством. Польша слишком рано утратила свою империю -- да ещё и не заморскую, как похожая на неё своим мрачным контрреформационным фанатизмом Испания, а территориальную, ближнюю, к тому же (преимущественно) в пользу народа, который поляки традиционно считали варварским. Поэтому польский национализм -- фальшивый, это не более чем вечно длящаяся в головах ирредента, скорбь об утраченном величии. Конечно, далеко не все поляки этим страдают – но несколькх влиятельных интеллектуалов вполне достаточно.
Промежуточный вывод из всего вышесказанного -- если западноевропейский (и его атлантическая ветвь) национализм (или национализмы) представляет собой единое целое, а именно продукт распада универсалистской империи Римской церкви, удачную стыковку эффективного государственного патриотизма с проектом центральной власти по созданию кульутрно-языкового стандарта, то восточноевропейские национализмы являются разными историями (в исследованиях национализма так и принято говорить -- «нарративами»). На Балканах -- это движение против религиозного гнёта (но одновременно -- и мечта о Romania Mare у румын, просуществовавшей лишь краткий миг при Михае Храбром, и сладкие сны сербов о границах царства Стефана Душана). В Польше -- это ирредентизм. В Венгрии -- чем-то похожее на Чехию антинемецкое движение, которое, правда, имело куда более монолитную этнокультурную основу, а именно комплекс угро-финских отличий и от германцев и от славян. Кроме того, у венгров не так сильно развит комплекс исторической неполноценности, как у славян – может быть, потому, что в 1485 венгерский король Матиаш Корвин овладел Веной и присоединил к своим владениям Австрию, Славонию, Штирию и Каринтию, раннее принадлежавших Габсбургам? Кстати, до недавнего в Венгрии было не принято чокаться бокалами -- потому что, когда австрийцы с русской помощью подавили в 1849 году венгерскую революцию, то звенели на весь Будапешт.
Тем не менее, национализм чехов и венгров наиболее близок западноевропейскому: культурно-языковые требования шли рука об руку с требованиями самоуправления. Несмотря на воинственность венгров в прошлом, империи они не требовали, хотя некоторые фантомные боли по части Словакии, Трансильвании и Закарпатью присутствуют, конечно, до сих пор. Правда, воссоединение народа в единых границах -- это не из оперы империй, а из оперетты национализма, всегда разрабатывающего свою сказку об «идеальном прошлом» и «безукоризненном поведении предков». Но опять же -- и чешский, и венгерский национализм является местническим, как и сказано: национальные государства Западной и Северной Европы были построены на двойной основе -- легитимность власти (в глазах нации), понимание которой развилось из разрыва с идеологической диктатурой Рима, и диалектически связано с осуществлением властью культурно-языковой унификации.
Русская граница
В свою очередь немецкий романтизм, политически выразившийся в мифе о едином немецком народе, который необходимо объединить в одном государстве -- развился из реакции на победы Наполеона над немцами. Не зря же второй рейх официально стал реальностью в Париже. Восточноевропейские национализмы – это в разной степени ущербные сепаратизмы.
Русский национализм европейского толка был разгромлен на Сенатской площади 14 декабря 1825 года -- формула «лучшие представители народа выступают от его имени против тирании с целью улучшить его жизнь» в России не сработала. Слишком глубока была пропасть меж европеизированным обществом и народной массой, да и тирании, честно говоря, при Александре І особенной не наблюдалось. Кстати, любопытно, что по мнению некоторых, народ Александра Павловича не любил, а обожал его отца «солдатского императора» Павла, которого впоследствии было выгодно выставлять неуравновешенным. Впрочем, романтическией национализм получил дальнейшую жизнь в русской литературе.
Несмотря на свою очевидную уникальность, творчество Александра Пушкина вполне находится в русле романтического европейского народничества, хотя к этим мотивам и сам Пушкин подходил с иронией, что отражало сомнения, двойственность высокой культуры тогдашней России. Считалось, что вот, всему у Европы научились, мало того -- побили её, а теперь что? И щемящее чувство того, что нечто важное было упущено – и, пожалуй, ещё Петром. Законченный вид русской национальной философии придал Достоевский -- это может не всем нравиться, но это именно так. Достоевский даже предсказал тщетность тех благодеяний, которые Россия оказывает тем или иным, в первую очередь славянским народам в рамках панславистской политики, в своем дневнике он пишет:
«Именно, это второе состоит в том, что, по внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому, – не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными! И пусть не возражают мне, не оспаривают, не кричат на меня, что я преувеличиваю и что я ненавистник славян! Я, напротив, очень люблю славян, но я и защищаться не буду, потому что знаю, что всё точно так именно сбудется, как я говорю, и не по низкому, неблагодарному будто бы, характеру славян, совсем нет, – у них характер в этом смысле как у всех, – а именно потому, что такие вещи на свете иначе и происходить не могут. Распространяться не буду, но знаю, что нам отнюдь не надо требовать с славян благодарности, к этому нам надо приготовиться вперед. Начнут же они, по освобождении, свою новую жизнь, повторяю, именно с того, что выпросят себе у Европы, у Англии и Германии, например, ручательство и покровительство их свободе, и хоть в концерте европейских держав будет и Россия, они именно в защиту от России это и сделают. Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия, отняв их у турок, проглотила бы их тотчас же, «имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени». (Ф.М.Достоевский. Дневник писателя. ПСС, т. 26, с. 77-82)
Отсюда как бы следует вывод -- заботиться о себе, о русских, и это здоровая основа для национально-сознательного мышления. Но ведь (за исключением Галичины, Закарпатья и Буковины) русские уже и так были объединены в единых границах! Империя всячески сдерживала развитие русского национального самосознания (на вопрос императора Александра I: «Чем я могу отблагодарить вас, генерал?» генерал Ермолов дерзко ответил: «Сделайте меня немцем, Ваше Величество!»), а наследовавший ей Советский Союз вообще репрессировал его (лишь отчасти реабилитировав при Сталине). Но в постсоветскую эпоху Россия вновь входит империей, зафиксированной в качестве «многонационального государства». Пусть не без серьёзных шероховатостей – проект развивается нормально.
И, тем не менее, крен в национальную русскую сторону усиливается -- потихоньку. Даже забыв о героизации Белого движения на уровне общества и государства, столько русского фолька в студии Леонида Якубовича никогда не было. И вопрос о разделённом русском народе нет-нет и всплывает на поверхность. И все мы здесь находимся в глубоко шизофреничной ситуации -- об этом всё громче говорят, правда, часто не осознавая всей сложности проблемы. Я тоже попытаюсь упростить, даже оставив за кадром вопрос Беларуси. Остановимся на Украине и России.
Наша ветвь
Итак, интерпретация первая: украинцы -- это русские, часть которых (в основном, контролирующая создание смыслов) перекодирована австро-польскими интриганами с целью навредить России. Интерпретация вторая -- украинцы и русские, даже более близкородственные, чем чехи и словаки, сербы и хорваты, являются здесь в Украине государствообразующими этносами, а их неравное языковое положение -- досадное недоразумение, питаемое ущербными политиками, преимущественно из Галиции, пользующимися помощью стремящихся навредить России западных государств. Интерпретация третья -- Украина является постколониальным государством, волею истории и путём накопления прилагаемых к тому усилий, вырвавшемся из когтей колонизаторов-московитов, веками устраивавших на украинских землях геноцид.
Моё мнение состоит в следующем. Исторически более верна первая интерпретация -- при этом мы не должны забывать, что будущее конструирует прошлое. Однако, с течением времени, а особенно после процессов, имевших место на Украине в 20-х-30-х гг., усилившихся после присоединения Галичины к УССР -- прагматически и политически вернее стала вторая интерпретация. С тем, однако, предостережением, что украинцы и русские продолжают оставаться недоразделёнными как общность в силу огромного пласта общей советской идентичности (она весьма ощутима даже у того же Любка Дереша), представляя собой культурную «унию».
На этот вопрос я обещал ответить в самом начале -- вот и отвечаю: развивающийся в России и Украине русский национализм -- оправданнее украинского, поскольку слишком уж нетипичными империями были империи Романовых и СССР. Слишком многое они отдали «угнетаемым», а по кровавости империя Романовых значительно уступает империи Габсбургов. Я считаю что он слишком уж узок, провинциален для русского сознания. Русское сознание -- это уже давно не сознание подростка.
Глубокое взаимопроникновение двух русских народов представляет собой важнейший потенциал для посрамления в уже не отдалённом будущем прогнозов Збигнева Бжезинского. Другое дело, что тем, кто хочет этот потенциал реализовать, необходимо действовать, невзирая на те или иные сиюминутные ситуации. Надо чётко понимать, что важнейшим союзником сторонников сохранения и развития этой унии является то обстоятельство, что национальный проект проваливается в обеих странах (конечно, некоторые думают, что эти проекты, наоборот, на пике, но нужно смотреть немного вглубь и дальше). На самом деле борьба идёт не между Кремлём и Киевом, или Вашингтоном и Москвой, или украинцами и русскими в самой Украине, а между имперским и национальным самосознанием. Победит национальное -- не только Украина, но и Россия останется на периферии, ибо она безнадёжно в этом смысле отстала от конкурентов. Победит имперское -- быть Руси (а не России или Украине) сверхдержавой.
Я вполне могу понять тех -- и в Украине, и в России -- кого привлекает путь национального обособления. Мол, хватит, надорвались на глобальных проектах, дайте пожить по-человечески. Отцепись от нас, Украина. Прекрати учить нас жить, Россия. Дави на газ -- пили трубу. Олигархия обеих стран обустраивается в конно-спортивном клубе западной элиты: русские разводят лошадей, украинцы -- объезжают, Запад катается. Все счастливы... Нынешний кризис -- хороший момент для отрезвления. Каждый раз, когда кто-то хочет пожить по-человечески, в конце концов он начинает жить по-скотски. Уважают сильных - тех, кто ставит перед собой фантастические цели. В процессе достижения их в обществе прекращаются хаос и безверие, отмирает местечковая вражда. И тогда «мы едем» не в Сен-Тропэ «пережидать кризис», как поёт вполне себе «националист» Тимати, кормящийся от корпоративов национальной нефтеносной олигархии, а в Константинополь -- за своим наследством. Потому что мы -- имперцы. Без кавычек.
Газета 2000, Максим МИХАЙЛЕНКО
